|
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

 

Интервью с сотрудниками Центра содействия реформе уголовного правосудия

Вопрос, с которого мы начинаем беседы с правозащитниками: что, по-вашему, представляет собой правозащитная деятельность?

Наталья Дзядко, директор Центра содействия реформе уголовного правосудия: Основатель и бессменный директор нашего центра Валерий Абрамкин, ушедший от нас в прошлом году, когда его спрашивали о том же, ответил, что занимается совсем не правозащитой, а человеком. Если ты связан с судьбой конкретного человека, ему просто по-человечески хочется помочь и поддержать. Так я в свое время пришла в центр: прочла одно письмо и поняла, что могу на него ответить. В целом тема тюрьмы сама по себе интересна и важна в нашей стране. Не было, наверное, ни одной семьи в СССР, которой не коснулись бы репрессии того или другого рода. Правозащита – громко так звучит, хотя, конечно, это именно то, чем мы занимаемся и полезный ярлык, который «работает» в местах принудительного заключения.

Валерий Сергеев, сотрудник Центра содействия реформе уголовного правосудия: На мой взгляд, понятие правозащиты в последнее время размыто. Правозащитниками себя именуют люди настолько разные, что уже не всегда хочется называть тем же словом себя. Формально к ним относятся члены Совета по правам человека при президенте РФ, Общественная палата РФ позиционирует себя как правозащитный орган, хотя там разные люди, в том числе вышедшие из чиновничьего сословия. Соответственно, и подход к защите прав человека у них прогосударственный. Но подписываются они именно как правозащитники.

Но есть и другие примеры. Надежда Толоконникова, будучи в колонии, вновь открыла тему тюрьмы.

Наталья Дзядко: По моим ощущениям, «открытие» тюрьмы произошло гораздо раньше. В 1998 году, придя в центр, я участвовала в создании выставки «Человек и тюрьма». Тогда это действительно был удивительный опыт, само слово «тюрьма» понимала гораздо меньшая часть населения. За прошедшие годы тема выставки не устарела, хотя условия там улучшаются, и тюремного населения стало поменьше. В нынешней тюрьме уже нет такой «живописности», как на наших фото 1998 года. Впрочем, условия изоляции это по-прежнему повод для творчества. У нас есть рисунки заключенного, отбывающего пожизненное наказание. Он делал картины, рисуя трещины со стен. Любая деталь, цепляющая взгляд, дает толчок воображению. Так вот, открытие тюрьмы произошло в перестроечные годы. Но об этом в подробностях лучше у Валерия Абрамкина читать.

В России несколько лет назад была заявлена реформа уголовно-исполнительной системы. Как сейчас обстоят дела с ее реализацией?

Валерий Сергеев: Концепция судебной реформы, которую одобрили постановлением правительства в 2010-м году, изначально разрабатывалась без привлечения правозащитников, даже государственных правозащитников, поэтому получилась узковедомственной и пошла куда-то не туда. В концепции есть хорошие положения, например, о расширении социальной составляющей, увеличении количества психологов и социальных работников. Присутствует идея о том, чтобы сделать тюрьму реабилитирующей.

Тюремная реформа, кажется, предполагала переход с лагерной системы на тюремную с камерным содержанием?

Валерий Сергеев: Да, это была главная, но непроходная идея концепции, потому что специального целевого финансирования под нее государство не предусмотрело. А без капитальных денег «капитальный ремонт» ГУЛАГа невозможен. Ну, и понеслось по известному пути: стали изыскивать собственные ресурсы, переложили финансирование на региональные управления и учреждения. А у них какие ресурсы? Только если тянуть с заключенных, то есть с родственников. Такого «ресурса» разве что на косметический ремонт хватит.

А как вы вообще относитесь к тюремно-камерному принципу содержания?

Валерий Сергеев: В принципе за такую реформу в 90-х правозащитники выступали, считали, что от отрядно-лагерной системы нужно уходить, потому что она порождает много проблем, формирует специфическую среду обитания, где у человека совсем нет личного пространства, он все время находится в коллективе, который используется администрацией как средство воздействия на человека – средство и «воспитания», и наказания. Эти аргументы против отрядной системы и сейчас справедливы. С другой стороны, тюрьма как камерная система содержания должна быть иной, чем то, что у нас подразумевалось. Сейчас снова идет пересмотр концепции тюремной реформы, правозащитники вносят свои предложения, но, боюсь, система не готова к столь кардинальной перестройке, чтобы пойти по направлению, которое предлагают правозащитники. Исправительная система всеми силами работает над улучшением имиджа в информационной среде, внутри оставаясь неизменной и охраняя свою закрытость.

Валерий Абрамкин выступал за концепцию «открытой тюрьмы».

Валерий Сергеев: Мы считаем, что открытая тюрьма – это когда ее посещает как можно больше людей из внешнего мира, поддерживая тем самым заключенных. Кстати, такая концепция заложена в европейских стандартах. Тюрьма должна быть открытой для общества в том смысле, что общество имеет возможность свободного входа на эту территорию, знает, что в ней происходит, как все устроено – тем самым контролирует и способствует социализации заключенных, чтобы их связь с волей не прерывалась. Социальный контакт очень важен. Однако как раз этого нашим тюремщикам не нужно. Вся наша работа – постоянная борьба за право входа на территорию заключения. Мы туда, конечно, ходим, но общаемся с осужденными исключительно в присутствии сотрудников. Хотя двадцать лет туда ходим, проверены-перепроверены.

Наталья Дзядко: Думаю, в связи с подведением промежуточных итогов реформы есть смысл сказать про воспитательные колонии. Предполагалось, что несовершеннолетние будут отбывать наказание в воспитательных центрах. В результате из 63-х воспитательных колоний осталось, 45, но ни одна колония не получила статус воспитательного центра.

Валерий Сергеев: Да, вот вам пример того, куда ведут благие намерения. Планировали сделать воспитательные центры с большим штатом психологов, социальных педагогов, социальных работников. Вместо казарменной выстроить кубриковую систему содержания, то есть поделить общежития на блоки по 4-6 человек. Где-то за три года так и сделали, но атмосфера содержания стала жестче, появилось больше режимных ограничений. Да и число сотрудников, непосредственно работающих с подростками, в конечном счете сократилось, что связано, видимо, с сокращением их количества в колониях.

Наталья Дзядко: Но не за счет психологов, их нельзя сокращать.

Валерий Сергеев: Все равно система недружественна ни к подросткам, ни ко взрослым.

И к сотрудникам недружественна. Валерий Абрамкин во время выступления на публичной лекции в «Полит.ру» говорил, что «мента тюрьма корежит круче арестанта».

Валерий Сергеев: Сотрудники, извините, представляют государство. А правозащита – это все-таки о человеке, права которого государство нарушает. Понимаете, там внутри – военная система. Когда в 1996 году Россия вступила в Совет Европы, были намерения провести демилитаризацию системы исполнения наказания, ее даже вывели из-под МВД и отдали в Минюст.

Наталья Дзядко: И форму снимали на какой-то короткий момент.

Валерий Сергеев: Но в идеологическом смысле не изменилось ничего: курсанты, будущие тюремщики, так же маршируют и поют, сотрудники учреждений так же сдают нормативы по обращению с оружием, бегу, борьбе. Даже женщин-воспитателей в колониях для девочек регулярно заставляют стрелять, бегать, отжиматься. Не говорю уже о практике отправления сотрудников ФСИН в «горячие точки». Военизированная культура никуда не делась, да и как еще в условиях отрядно-лагерной системы контролировать полторы тысячи заключенных, если не полувоенными методами. Поэтому ее намеренно создают и поддерживают.

Есть в ней место для основной задачи тюрьмы – исправительной?

Валерий Сергеев: На исправление у внутрилагерной администрации ресурсов не остается. Все силы уходят на то, чтобы удержать и проконтролировать огромную массу заключенных. А исправлять – как-нибудь само собой, как говорил Валера Абрамкин – «не до грибов». Акцент делают на послушании, подчинении, социализации внутри лагерного сообщества.

То есть не на подготовке человека к воле…

Валерий Сергеев: …а на «исправлении» под формат лагеря, чтобы он смог прожить в колонии годы, был послушным и бессловесным. В результате происходит то, что в психологии называют деиндивидуализацией: заключенный становится частью тюремной субкультуры. Знаете, как сотрудники ФСИН к заключенным обращаются? «осУжденный», с ударением на второй слог. И этим много сказано, потому что коннотация слов «осужденный» и «заключенный» неодинакова. В первом случае это всегда преступник, вина человека как бы намеренно подчеркивается, заключенному ежедневно вдалбливают чувство вины, а для себя в этом можно найти оправдание жестокого обращения. Хотя отбывание наказания за преступление не подразумевает лишения прав человека и, в частности, достоинства. Я уже говорил, что система военизирована, и идеологически заключенный для сотрудника враг, при этом – неполноценный человек с пониженным в силу своей вины статусом, правовым и личным, особенно с высоты статуса офицера РФ. Поэтому очень важно вносить туда то, что способно создать более благоприятную среду, какую-то позитивную, развивающую деятельность. Хотя бы библиотеки должны полноценно работать.

Правда, что в библиотеках колонии появился какой-то тематический фильтр?

Валерий Сергеев: К нам такой сигнал из Перми поступил, от наблюдателей. По их сообщениям, из библиотек изымают книги детективных жанров, все, что связано с темой преступления и наказания. Чтобы, видимо, не возбуждать мыслительный процесс в этом направлении, не провоцировать… Книга же думать заставляет. А когда основная задача видится как удержание полторы тысячи человек в повиновении, книга мешает. Как говорят бывалые тюремщики, «главное, чтобы голова жулика была в зоне».

Наталья Дзядко: Меня подростки в воспитательных колониях научили другой поговорке: тюрьма не школа исправления, а школа новых преступлений.

Валерий Сергеев: В Болгарии в женской тюрьме заключенным дают возможность самим себе еду готовить, чтобы они как-то сохраняли социальные навыки.

Наталья Дзядко: Это ведь постепенно забывается. В российских воспитательных колониях тоже начинали подобную практику, строили уголки с кухнями. В 90-х в наши тюрьмы вдруг шагнули европейские правила. Но этот краткосрочный период мы пережили, забыли и возврата к нему, судя по всему, не будет. Тюрьма не существует в изоляции от страны и всего, что в ней происходит. В условиях ограниченного, закрытого пространства – неволи – болезни российского общества обостряются, проявляются в концентрированном виде – агрессия, национальный вопрос.

А если пойти от обратного, получается, что обострение таких болезней на воле – следствие «психологии тюрьмы», доминирующей в государстве.

Валерий Сергеев: Да, конечно.

Почему вы неоднозначно относитесь к идее перехода на тюремно-камерную систему, ведь очевидно, что если людей поселят малыми группами, это способствует гуманизации тюремного режима?

Валерий Сергеев: Ну да, считается, что если заключенных рассадить по отдельным камерам, контролировать их будет легче. На самом деле не все так просто. На Западе как это действует: днем заключенные гуляют, общаются, в теннис играют, а ночь проводят в камерах. У нас ты все время сидишь, выходишь раз на часовую прогулку. Для того чтобы сделать реальные шаги вперед, боюсь, нужно сначала на высшем уровне признать имеющиеся проблемы и пересмотреть саму идеологию исправительной системы. И начать переводить ее на гражданские, гуманистические принципы, убрать военную форму, бронетехнику и бронепехоту из подчинения ФСИН, не отправлять сотрудников в «горячие точки», дать большую самостоятельность региональным управлениям, ввести должность уполномоченного по правам заключенных в России. В любом случае изменить одномоментно и кардинально этот огромный мир с глубокими традициями невозможно. Но можно начать с постепенного перехода от отрядного содержания к промежуточному варианту, включая организацию всей жизни, распорядка дня, оптимального расположения кроватей в спальном помещении, разрешить садиться и ложиться на кровати в дневное время, да и во всем остальном следовать принципу «нормализации». Расширить библиотеки, создать компьютерные и спортивные комнаты в отрядах. Вместо воспитательной, режимной и оперативной служб в исправительных учреждениях создать единую службу по реабилитации осужденных из социальных педагогов, соцработников, психологов и воспитателей, сотрудников режима и оперативников. Но мы не видим признаков готовности к реальной реформе. Будут опять декорации и всевозможные заслоны для сокрытия реальной ситуации. Правозащитников снова и снова обвинят в непатриотизме, хотя патриотизм как раз в том, чтобы не скрывать проблемы, а показывать.

Беседовала Юлия Счастливцева

Добавить комментарий

ВНИМАНИЕ! В связи с нашествием нашистских ботов, временно вводятся ограничения на отправку комментариев. Все комментарии проходят проверку на наличие нарушений законодательства РФ.


Защитный код
Обновить

Сбор пожертвований

ПожертвованияПожертвования на оплату юридической помощи Ильдару Дадину и другим пострадавшим от пыток в ИК-7 в Карелии (пометка «для Ильдара Дадина»), а также на уставную деятельность можно перевести на карту «Сбербанка»:

Номер карты: 4276 3800 9459 0358

ФИО получателя: Пономарёв Лев Александрович

 


Московская Хельсинкская группаКоалиция За право выбора!Совет при Президенте РФ по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человекаЗа демократическую альтернативную гражданскую службу!Кавказский узелОбщественный контроль. Официальный сайт Ассоциации независимых наблюдателейЧКНССовестьМЕМОРИАЛ о войне на Северном КавказеЛипцер, Ставицкая и партнёры - московская коллегия адвокатов